пятнашки, блиц 15

Улица залита ярким солнечным светом, а тут еще стеклянная витрина блеснула так, что Яну приходится на секунду зажмурить глаза, чтобы не ослепнуть. В этот момент он и спотыкается о чью-то ногу.
- Смотри куда спишь! - недовольный голос, надо думать, принадлежит тому же человеку, что и нога.
Ян открывает глаза и видит стайку подростков, рассевшихся посреди тротуара на теплом асфальте. Один из них - с торчащими из-под джинсовой кепки лохмами, смотрит на Яна насмешливо.
- Извини, - говорит Ян.
И идет дальше, думая: надо же, смотри куда спишь, примерещится же. Наверняка он сказал смотри куда идешь или что-то в этом роде.

Солнце шпарит как сумасшедшее, и Яну это очень нравится. Он не любит мерзнуть, а любит как раз наоборот растекаться теплым улыбающимся блином под желтыми лучами. И он опять жмурится - теперь уже от удовольствия. Его приводит в восторг этот город с маленькими почти игрушечными домами. И река, петляющая по городу так причудливо, что никогда не знаешь, в какой момент услышишь за углом знакомый плеск, а повернув, увидишь волны, серебрящиеся под солнцем и бросающие блики на прибрежные дома, Яна тоже приводит в восторг.

Ян сворачивает в переулок, в котором никогда не бывал. Ян точно знает, что там его ждет мороженое. И в самом деле - на брусчатке у одноэтажного желтого дома он находит лоток мороженщика. И мороженщик - добрый толстячок с роскошными усами, все как полагается - выдает Яну рожок с невероятно редким и невероятно вкусным маковым мороженым. Ян откусывает сразу огромный кусок - вместе с вафлей и мычит от удовольствия, и мороженщик смеется и показывает Яну большой палец - молодец, мол, многие любят мороженое, но чтоб так - я еще не видел. Ян машет ему рукой, мороженое тает во рту, вафля хрустит, и Ян чувствует, что еще немного счастья - и он взлетит в небо вон к тому ярко-синему воздушному змею или сядет прямо на каменную мостовую и расплачется - просто чтоб не лопнуть. Но он не взлетает и не плачет, а выходит на центральную площадь - к ратуше и фонтану. Зимой здесь заливают большой каток - Ян в этом абсолютно уверен, хотя никогда не бывал здесь зимой. Сейчас тут раскинулась ярмарка. Множество разноцветных палаток, лавочек и ларьков, где продаются совершенно бесполезные, но такие прекрасные штучки, штучечки и штуковины, что невозможно пройти мимо и не унести с собой хотя бы одну. И еда - такая вкусная, ее запахи издалека доносятся до Яна, и Ян заранее замирает в предвкушении. И - какая же ярмарка без музыкантов? - Ян уже отсюда, с самой окраины площади слышит, как их много и в какую какофонию сливаются издаваемые ими звуки - каждый играет свое, и как вдруг какофония становится единой мелодией и мощным потоком взмывает к небу и сносит с места - приклеен он был, что ли? - синего воздушного змея, и его становится много - красные, желтые, оранжевые, зеленые, пятнистые, полосатые прямоугольники рассыпались по небу, и Ян восхищенно ахает, и подтаявшее мороженое, оставшись без присмотра на какую-то секунду, капает на камень.
- Первый раз у нас? - понимающе звучит из-за плеча.
Ян оборачивается и видит пожилую даму в шляпе, украшенной цветами так обильно, что кажется, что никакой шляпы и нет, и что на голове у дамы клумба.
Ян кивает, не в силах произнести ни слова, и дама улыбается так, что на ее сморщенных щеках образуются две задорные ямочки, и солнце снова бьет Яну в глаза, попав в лужу - откуда десь лужа? - думает Ян, и на месте пожилой дамы оказывается хохочущая взахлеб девчонка лет семнадцати в цветастом - настолько, что аж в глазах рябит - платье.
- Слышал бы ты себя, - объясняет она, утирая слезы. - Клумба! Подумать только!
Ян пожимает плечами - ну, клумба, что такого? - и думает не обидеться ли. Но девчонка смеется так заразительно, что он тоже улыбается.
- Пойдем! - кричит девчонка и уже волочет его по площади сквозь толпу, сквозь палатки и фокусников, сквозь краски, звуки и запахи - о боже, как умопомрачительно здесь пахнет чем-то жареным и сладким, если я этого не попробую, я буду жалеть всю жизнь! и они стоят и жуют это жареное и сладкое, и липкий сироп течет по губам и по пальцам, и Ян видит, как солнце искрится в капельках сиропа на пальцах Лины, и на мелких, почти незаметных капельках пота на лбу Лины - у самых волос, которые немедленно начинает лохматить ветер.
- Перестань, пожалуйста, а то все волосы будут липкими, - смеясь, просит Лина, и он перестает.
Они умываются в фонтане и Ян, обеспокоенно оглядывавшийся - можно ли? - видит, что все умываются в фонтане, и вода в фонтанной чаше становится разноцветной - как будто это большой яркий круглый воздушный разлегся посреди площади отдохнуть.
Ян прыгает в фонтан, и вода пружинит под его ногами, как батутная сетка, а потом взлетает. Ян чувствует себя нарисованной фигуркой на боку воздушного змея, пока чаша облетает площадь, которую он видит сверху - здесь, оказывается, были и детские аттракционы, на которых почему-то взрослых больше, чем детей. Ян оглядывается обеспокоенно - где же Лина? А Лина здесь - висит, уцепившись за змеиный хвост, и хохочет, глядя, как удаляется земля под ее ногами. Ян втаскивает ее к себе и Лина скачет по разноцветному батуту, парящему над городом, а потом лежит, раскинув в стороны длинные и худые руки и ноги, и кричит в небо: я морская звезда! Ян пробует лечь так же, но змей под его весом неожиданно проминается, и Ян летит в ярко-синем небе и все равно растопыривается в воздухе и кричит: я морская звезда!
На площади все так же весело и так же много палаток и лавочек. Ян немедленно приобретает в одной, разрисованной марионетками, совершенно прозрачный шар, небольшой - если положить его на одну ладонь и накрыть второй, то его совсем не видно, - но довольно увесистый. Он будет светиться в темноте, - обещает продавец, высокий худой индеец, все видимые участки тела которого, исключая лицо и ладони, покрыты татуировками. Ян не понимает значения начертанных на индейце линий, но чувствует, что это какое-то важное послание, и быстро уходит с площади по одной из разбегающихся от нее улочек.
Он останавливается возле дощатого забора - такого старого, что кажется, что он держится на одном только воспоминании о самом себе. Если отодвинуть доску и пролезть в отверстие, там будет темнота и можно будет проверить, как светится шар.
- Туда не ходи, там не та темнота, - слышит Ян знакомый голос, и видит сидящего на заборе давешнего подростка в джинсовой кепке.
Он так же насмешливо смотрит на Яна и Ян вдруг сердится и хватается за доску. Доска не двигается с места, как бы Ян ни старался, а потом внезапно поддается так легко, что Яну кажется, будто его буквально засасывает за забор.

Ян просыпается от свиста чайника - тот уже не только готов, но и наполовину выкипел, надрываясь в попытке докричаться до вырубившегося прямо за кухонным столом хозяина. За окном дождь. Уже вторую неделю, - вспоминает Ян. - А чего я хотел, это же Питер.
Ян выкручивает горелку под чайником и идет в туалет. Света не зажигает. Закрывает за собой дверь. И нащупывает в кармане просторных домашних штанов небольшой, но увесистый шар. Медленно достает его и заранее зажмуривается, зная, что сейчас по глазам ударит яркое солнце, и блеск витрины усилит его до практически непереносимого. Он делает шаг и, споткнувшись, валится на горячий асфальт.
- Да смотри же уже куда спишь! - из-под джинсовой кепки на него почти сердито смотрят глаза Лины и он почти верит, но потом она заходится хохотом и Ян хохочет вместе с ней, потирая коленку, которую он вообще-то считал разбитой, но которая почему-то совершенно цела.

темы
Туда не ходи, там не та темнота
Смотри, куда спишь

Рыжий, рыжий, конопатый//пятнашки, блиц 14

- Кристи!
- Ирвинг!
- Гюго!
- О’Генри!
- У тебя на г тоже получилось, несчитово!
- Да все считово, ты чего! Это ж на о!
Я проснулась от громкого шепота - на верхней полке купе немолодого уже поезда, кряхтевшего и постанывавшего на пути в Питер. Засыпала я в полном одиночестве. Наверное, в Твери кого-то подсадили.
Стараясь не потревожить соседей, которые, похоже, увлечённо резались в неизвестную мне игру, пока не начали спорить, я подползла к краю полки, чтобы незаметно понаблюдать за ними. Не повезло - противоположная нижняя полка была пуста. Значит, они сидели точно подо мной.
- Ну ладно, черт с тобой. Ибсен!
- Некрасов!
- Волошин!
- Носов!
- Вивальди!
- Это композитор.
- Я в курсе, и что?
- А то, что мы договаривались на писателей, вот что.
- Ну и зануда же ты!
- Не нравится - не играй.
- Нравится, только писатели у меня уже все закончились, - признался жульничавший. - Давай во что-нибудь другое сыграем.
- А во что?
- Ну например, давай сыграем в твоё любимое, - тут что-то зашуршало, загремело, раскололось, кто-то ойкнул, я не выдержала и свесилась с полки.

Они действительно сидели прямо подо мной, на разных концах нижней полки, по-турецки, еле умещаясь, такие были длинные - два абсолютно одинаковых рыжих парня. Два усыпанных веснушками носа, две пары белесых, почти незаметных бровей, такие же почти незаметные ресницы обрамляли две пары огромных темно-серых глаз. Между ними лежал лист бумаги. Точнее, то, что было листом бумаги, пока его не залили чаем, не заляпали вареньем, не засыпали сахаром и не покрыли сверху - вдруг - слоем толченого стекла.
- Мы вас разбудили? - с любопытством спросил один, сидевший поближе к окну.
- Простите, мы не хотели, - сказал второй и улыбнулся так широко и радостно, что я ему не поверила.
- Я вас прощу немедленно при одном условии - вы мне рассказываете, что здесь происходит, пока я не погибла от любопытства, - пообещала я. - Хотя, откровенно говоря, проснулась я совершенно самостоятельно. Но раз уж вы почувствовали себя виноватыми, я не могу не воспользоваться ситуацией.
- Какая практичная нам попалась спутница, - уважительно покивал тот, что сидел возле окна. - Мне кажется, она очень подойдет нам в качестве проводника, как считаешь, Миш?
- Определенно, - согласился Миша.
- Берем?
- Берем.
- Эй-эй! - запротестовала я. - Кого это и куда вы берете?
- Вас в игру, - сказал Михаил. - Не волнуйтесь, это небольно и, если не повезет, не очень надолго.
- А если повезет?
- Навсегда, - страшным голосом сказал второй, имени которого я пока еще не слышала, и я вздрогнула.
- Сашка любит всех пугать, - Миша осуждающе посмотрел на него.
- Есть такой грех, - пожал плечами Саша. - Мы братья, если что. Близнецы.
- Были у меня подозрения, - сказала я.
- Действительно? - оживился Саша. - Правда? А в какой момент вам так показалось?
- Сначала стулья, - строго сказала я. - То есть деньги. Рассказывайте, что кого куда.
- Может, вы слезете сначала? - предложил Саша.
- Может, - согласилась я. И действительно слезла и уселась на противоположной нижней полке.
- Вот, смотрите, - сказал Миша. - Вот это - карта.
И он показал на угвазданный лист бумаги.
- Мы будем по ней ходить. По Питеру. Мы же в Питер едем?
- В Питер, - подтвердила я. И подумала “вот психи”.
- Ну посмотри же - давай на ты, да? как ты будешь нас водить, если мы будем на вы? - и Саша очень аккуратно поднял листок и ссыпал весь мусор на столик. - Посмотри на него внимательно. Видишь?
Я посмотрела внимательно и действительно увидела. Вот это большое пятно, отделенное от остального рисунка - Васильевский остров. Вот эта подкова с коротким прямым отрезком посередине - Казанский собор. Чем дольше я смотрела на перепачканный листок, тем больше сходства с Питером я видела. Длинная петляющая красная полоса, начинавшаяся у Московского вокзала, причудливо вилась по городу, соединяя разные точки, несколько раз выходила к заливу и заканчивалась в районе аэропорта.
- Вы улетите самолетом? - спросила я.
- Похоже на то, - подтвердил Миша. - Похоже, что именно что самолетом. У нас сутки с момента прибытия. Ты сможешь разработать маршрут и провести нас по нему?
- Дополнительные условия? Ограничения? - меня заинтересовала задача. Вообще-то завтра я должна была уже выйти на работу, но вдруг поняла, что ради такого странного и неожиданного развлечения я готова не только выпросить у начальника еще один день, но и вовсе уволиться. Это было так странно и не похоже на меня, что я подозрительно посмотрела на братьев.
- Саша? - строго спросил Миша.
- А чего я? - смутился тот. - Я только немного помогаю принять решение.
- Это не по правилам.
- Зануда, - грустно сказал Саша.
И я поняла, что меня не распирает больше изнутри непреодолимое желание все бросить и нырнуть с головой в омут приключений. А принять участие в том безумии, которое собирались учинить братья, было все-таки крайне любопытно. Подумать только - гулять по городу в соответствии со знаками на безобразной грязной бумажке.
- Есть какие-то дополнительные условия и ограничения? - повторила я вопрос.
- Нет. Все на усмотрение проводника. Единственное условие - правильные точки старта и финиша, маршрут должен быть пройден весь, проводник должен быть местным и у нас есть только сутки на все про все.


Эти сутки стали для меня одновременно и сущим кошмаром, и воплощением мечты - всегда хотела брата. Правда, одного и старшего. А получила сразу двоих и, по ощущениям, младших. Хоть на вид им и было по тридцатнику. Близнецы так и норовили разбежаться, накупить сладкой ваты, орешков и кока-колы, сожрать и выпить это все, пока я не отняла, а потом маяться животами и требовать с меня привала, отдыха, медицинской помощи и простого человеческого сочувствия. Они забирались в подвалы и подземелья, рискуя сломать шеи и уверяя меня, что все будет хорошо. Любая заколоченная дверь или запертая решетка вызывали у них приступ бурной радости, энтузиазма и страстного желания узнать, что же там пытаются от них скрыть.

Мы встретили рассвет на крыше возле вокзала, обедали купленной навынос пиццей на пляже Петропавловки, мыли ноги в заливе. Загнать их в воду мне удалось с огромным трудом. Напрасно я размахивала перед их конопатыми носами картой и кричала: ну не верите мне, посмотрите сами - вы должны быть не на берегу залива, а в заливе! Пришлось пойти на хитрость и уронить в воду листок с воплем “я уронила карту! Саша, Миша, ловите же ее!” Они даже ругаться не стали. Просто пообещали убить меня, когда маршрут будет пройден.


В аэропорту, куда мы прибыли за полчаса до окончания регистрации, Саша обнял меня и спросил:
- Как тебе игра?
- Отличная, - сказала я. - Жалко, что закончилась.
- Еще партию? - ухмыльнулся Миша, протягивая мне конверт. Я открыла его. Внутри был мой паспорт и билет. Я была настолько ошеломлена видом своего документа, который лежал у меня в самом тайном кармане рюкзака - а его я из рук не выпускала, что даже не посмотрела пункт назначения.
- Так ведь проводник по правилам должен быть местным, - сказала я первое, что пришло мне в голову.
- А мы и возьмем местного, - сказал Саша. - Ну, ты с нами?
И прежде, чем я успела приступить к обстоятельному обдумыванию, взвешиванию всех за и против, проработке стратегии и тактики, я услышала голос, говоривший “да”. И это был мой голос.


На регистрации наши лица и документы изучали очень тщательно. На паспортном контроле - еще тщательнее. Потом женщина в форме сказала мне - я шла последней из нас:
- Надо же, трое подряд и такие похожие - не отличишь. Вот мамка-то, наверное, намучилась.
Я взглянула в зеркальную полоску, расположенную над окошком, и увидела: рыжие волосы, нос в веснушках, белесые брови и почти незаметные ресницы вокруг огромных темно-серых глазах.



темы
В детстве им разрешали читать всю ночь
Да, это карта, и именно по ней нам нужно идти

пятнашки-блиц

Там, наверху, ты даже не вспомнишь


- А давай как будто я мальчик, а ты девочка?
- Да, и как будто ты меня любишь, а я тебя нет.
- Не, давай как будто мы оба любим друг друга, но не можем быть вместе.
- Это как?
- Нуууу, обстоятельства такие.
- Фу, какая глупость, - Фейра засмеялась и принялась раскачивать ветку, на которой они сидели. – Если люди любят друг друга, они всегда найдут способ быть вместе.
- И ничего и не глупость, - Арвен насупился и покрепче ухватился за дерево, чтобы не свалиться. – Бывают случаи, когда такого способа не найти.


- Дорогой, ты слышал? – обеспокоенно спросила Миранда, поднимая голову от шитья и тревожно глядя в ту сторону, откуда доносились голоса.
- Слышал. И что? – поинтересовался Лайонел, не отрываясь от созерцания облаков.
- А если они и в самом деле?
- Значит, они выросли и им пора. Вспомни, что ты творила в их возрасте, - Лайонел посмотрел на нее и улыбнулся мечтательно, Миранда улыбнулась в ответ – немного смущенно. Творила она тогда много всего, это правда. Но играть в то, чтобы любить друг друга и не мочь быть вместе – это, по ее мнению, было как минимум странно.
- Это странная игра, - сказала она вслух. – Мне не нравится.
- Твоим родителям тоже не нравились твои игры. Будь мудрее, милая. Дай детям понабивать шишки самостоятельно. Ничего страшного с ними не случится. Ну пострадают немного. В конце концов это даже может пойти им на пользу.
Миранда вздохнула. Лайонел был прав. Она слишком над ними трясется, а им нужна самостоятельность.


- Скучно, - сказала Фейра.
- Скучно, - согласился Арвен.
- Что ты там предлагал? Как будто мы любим друг друга и не можем быть вместе? Думаешь, это будет весело?
- Да уж веселее, чем тупо болтаться тут и не знать, чем заняться.
- Ну ладно, - Фейра потянулась и зевнула. – Понеслись?
И, отпустив ветку, камнем рухнула вниз.
- Подожди! – крикнул Арвен, бросаясь следом. – Вот чокнутая!

- Чтоб к ужину дома были! - перевесилась через подоконник Миранда.
Лайонел покачал головой и улыбнулся в усы.

Катька, скособочившись, сидела на качелях на детской площадке. Отталкивалась одной ногой от песка. Тот разъезжался. Качели тихонько покачивались и противно скрипели. Катька ужасно замерзла, но решила, что никуда сегодня не уйдет, дождется Олега и они обязательно поговорят.
Олег пришел когда уже совсем стемнело. Катька так и сидела на качелях и думала, что, наверное, совсем уже простыла, хорошо бы до воспаления легких. Тогда ее увезли бы в больницу, она лежала бы на белой кровати и смотрела бы в белую стену.
Олег слегка замедлил шаг, увидев Катькину неприкаянную фигуру. Вздохнул. Какая упорная девочка. Ведь сто раз уже объяснял, а она все никак не поймет. Придется, значит, объяснить еще раз и пожестче.
Катька увидела Олега, вскочила было, а потом опять опустилась на сиденье, увидев его лицо. Лицо было сердитым.
- Ты зачем тут? - спросил он, подходя.
- Поговорить.
- О чем, Кать?
- О нас.
Катька уже с самого начала, с того момента, когда Олег задал вопрос, поняла, что все бессмысленно, но не могла остановиться.
- Нет никаких нас, - сказал Олег устало и сел на песок у Катькиных ног.
- Тут холодно и грязно, - тихо сказала Катька. - Ты простудишься.
И осторожно погладила его по волосам.
- И испачкаюсь, - сказал Олег и вынул сигареты из внутреннего кармана куртки.
- И испачкаешься, - согласилась Катька.
Олег закурил. Сидел, дымил, задрав голову и глядя на светящиеся в темноте желтым окна. Ждал.
Катька молчала. Сигарета закончилась.
Олег прислонился головой к Катькиной ноге и попросил:
- Кать, давай мы сейчас попрощаемся, ты пойдешь домой и больше не будешь приходить, хорошо?
- Нет, не хорошо. Скажи мне, что ты меня не любишь и мы попрощаемся, я пойду домой и больше не буду приходить.
- Я тебя не люблю.
- Не верю.
- Ну и зря.
Еще похолодало. В воздухе запахло снегом.
- Ну что мне сделать, чтобы ты поверила? - вздохнув, спросил Олег.
- Спрыгни с крыши, - посоветовала Катька и подышала на ладони. - Вдруг поможет.
- Ты говоришь как подросток.
- А ты ведешь себя как подросток. Ты же меня любишь, я знаю. И я тебя люблю. Почему мы не можем быть вместе? Да вставай уже, наконец, почки застудишь, - Катька поднялась с качелей, еле удерживаясь на совершенно заледеневших ногах, и потянула Олега. Тот упрямо продолжал сидеть. - Загремишь в больницу, а я даже прийти к тебе не смогу, там же жена твоя окопается на веки вечные.
И осеклась. И сказала вдруг совсем чужим голосом:
- Уходи от нее. Пойдем со мной, сейчас.
- Я не могу, Кать, - от неожиданности Олег поддался ее усилиям и встал. - Там Машка. И Санька. Они без меня никак.
- Забирай их с собой.
- Я не могу так с ней поступить.
- А со мной можешь? Они без тебя никак, а я без тебя как?
Катьке казалось, что она говорила тихо, но почему-то голос ее заполнял двор-колодец, отражался от стен, усиливался и грохотал над всем миром.
- Не кричи, пожалуйста, - попросил Олег, морщась.
Катька замолчала. Выпустила его руки, в которые вцепилась, когда поднимала его с песка, и которые, оказывается, так и держала до сих пор.
- Я не могу без тебя, - сказала она.
- И я не могу без тебя, - сказал Олег, совершенно забыв, что собирался быть с ней пожестче.
- Я пойду, - сказала Катька. И пошла. Олег смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом.

Дома Катька долго стояла под обжигающе-горячим душем и плакала. А потом думала. То есть, думала, что думала. На самом деле, она просто смотрела на бледно-голубую кафельную плитку на стене и чувствовала, как ледяной ком, неся который в груди, она вернулась в свою маленькую квартирку, растет и меняет форму и становится не комом, а столбом. Огромным и прозрачным хрустальным столбом. Столб заполнил ее всю, верхушкой ушел в небо, основанием пронзил все этажи бетонного блочного строения, и Катька поняла, что этот столб и есть она. Откуда-то пришла фраза "там, наверху, ты даже не вспомнишь". Катька крутила ее в голове, пока звуки и слова, которые из них складывались, не потеряли смысл. Тогда она села на на белое скользкое дно ванны и закрыла глаза.


- Ужасно, - Миранда ожесточенно терла глаза, - это ужасно. Почему они должны мучиться?
- Охота пуще неволи,- пожал плечами Лайонел. - К тому же не так уж сильно они и мучаются, могло бы быть хуже. Вспомни Шекспира, Расина, Гомера, наконец.
- Да плевать я хотела на них, на твоих гомеров, шекспиров и расинов, они мне никто! - возмутилась Миранда.
- Пошли на стол накрывать, - сказал Лайонел. - Вон, смотри, первая твоя бедняжка пожаловала. Скоро и второй будет. Они ж по одному не играют, им так неинтересно.

- Дурацкая игра, - сказала Фейра, домыв очередную тарелку после ужина и передавая ее Арвену, стоявшему с полотенцем наизготовку.
- Дурацкая, - согласился Арвен.
Фейра неожиданно всхлипнула, а потом вдруг и вовсе разрыдалась. Арвен аккуратно поставил тарелку на стол и обнял Фейру.
- Дурацкая игра, - повторила она, хлюпая носом, когда ее перестала бить дрожь - видимо, Катька все-таки здорово переохладилась и перенервничала, надо было выплакаться еще там, а не тащить с собой.
- Дурацкая, - снова согласился Арвен. - Предложи другую.
- Легко, - сказала Фейра. - Давай как будто ты корабль, а я айсберг - кто кого заборет?

Долго и счастливо

Когда Пит умер в первый раз, Анна заплакала.
На пятнадцатый вздохнула. На двадцать пятый сказала старшей дочери: Катенька, прикрой, пожалуйста, дверь, дует. На сорок шестой не подняла головы. На семьдесят восьмой собрала вещи, детей и ушла.
Приходила свекровь. Плакала. Уговаривала. Говорила да как ты могла. Говорила, что дрянь. Что сука. Анна молча кивала. Да, сука. Да, редкостная. Да, как земля меня еще носит, сама не понимаю. Да, непорядок, если дети без отца растут. Да, никто меня в жены не возьмет больше, так и помру в одиночестве.
Когда та выдохлась, встала, открыла перед ней дверь, дождалась, пока выйдет, закрыла дверь и пошла готовить ужин. А то дети голодные.
Подруги удивлялись. Да Анна и сама себе удивлялась. Никогда не думала, что сможет, а вот смогла.

Сначала было трудно. Не в том плане, что с бытом справиться не могла, нет. Могла. И девчонки старшие помогали. Да и младшие хлопот не доставляли. А просто пусто было. Везде. Проснется, бывало, среди ночи, а вокруг пустота такая, что даже воздуха нет, дышать нечем. Задыхалась, конечно, почти до смерти. А потом вдруг хныкнет кто из детей во сне или наоборот засмеется коротко – и Анна вспомнит и давай насильно в себя пустоту эту загонять. Раз за разом. Вдох за вдохом. А там и воздух вдруг появлялся. Или вот делает рабчоту какую-нибудь и вдруг как в стенку стеклянную уткнется – не слышит и не видит никого, и ее никто не видит и не слышит, и на помощь не позвать. Но с этим было проще, это Анна умела. Надо было просто продолжать двигаться и не обращать на стенку никакого внимания, и она растворялась рано или поздно. Поначалу-то, конечно, все больше поздно. А потом все быстрее и быстрее. И в конце концов даже и не возникала, а просто тень какая-то мелькала на границе зрения – мол, я тут, не забывай, не расслабляйся! – а Анна и не расслаблялась.

Альфред появился в очень неудачный момент - когда Анна, вся красная и встрепанная после большой стирки, которую она затевала каждую неделю, развешивала белье во дворе. Она доставала тяжелые скрученные жгутами простыни и пододеяльники, тянулась обеими руками к веревке, которая была натянута высоковато для нее, перекидывала через нее белье и аккуратно расправляла жгут. Утирала пот со лба, наклонялась за следующим. Альфред какое-то время молча наблюдал за ней. Потом так же молча подошел и вынул очередной тяжелый жгут из рук женщины. Ловко повесил и в две секунды расправил так, что получилось не хуже, чем у Анны. Потом взял следующий. И следующий. Теперь уже Анна молча наблюдала за ним. Когда таз опустел, Альфред поднял его и зашагал в сторону дома Анны. Анна последовала за ним. У дверей Альфред отдал Анне таз, попрощался кивком головы и ушел. Анна смотрела ему вслед. Странный какой-то. Немой, что ли. Через неделю Альфред появился опять. Так же, не говоря ни слова, помог развесить белье, так же проводил до дома, так же молча ушел.  Анна попыталась разузнать о нем у подруг, но те только плечами пожимали - ну да, ходит какой-то мужик по деревне, живет один, никто о нем толком ничего не знает, а почему она интересуется? Анна сказала, что просто так и тоже пожала плечами. 

Поженились они осенью. Анна запомнила желтые листья, сухо шуршавшие под ее ногами и пахнувшие тонко и горько. Потом на эти листья выпал снег - подтаял немного на солнце, а за ночь схватился. Хрустел сахарной корочкой под ногами.

Анна вышла во двор, вдохнула сладкий морозный воздух, улыбнулась солнцу. И увидела Пита. Тот стоял у забора, снаружи, и пристально смотрел на нее. Анна скользнула по нему взглядом и удивилась - ничто не шевельнулось внутри, ничто не ёкнуло, не кольнуло.
- Поговорить бы, Ань, - хрипло выговорил Пит - так трудно, как будто не говорил вечность.
- Уже не о чем, - сказала Анна.
Пит помолчал. Потом сказал:
- Вот, значит, как.
- Да, - ответила Анна, - так.
Скрипнула дверь. На улицу вышел Альфред. Обнял Анну за плечи.
- Идем, - сказал. - Там Санёк проснулся, голодный, плачет.
Анна ушла в дом. Альфред постоял немного снаружи. Потом посмотрел на Пита и спросил:
- Тебе чего?
- Ничего, - ответил Пит.
- Ну и иди тогда, - сказал Альфред.
Пит ушел.

Ночью Альфред проснулся от странного звука. Какое-то время не мог понять, что это. Потом понял: Анна плакала. Лежала, отвернувшись к стене, и вздрагивала плечами. Молча обнял. Долго гладил по голове грубой ладонью. Наконец повернулась, спрятала мокрое горячее лицо у него на груди, повсхлипывала еще немного и затихла, уснула. Альфред не спал долго. Старался не шевелиться. Боялся разбудить.

После этого стал по утрам выходить из дома первым. И если Анна выходила - шел с ней вместе. Но Пит больше не появлялся.

Дети выросли. Дочери все повыходили замуж, а Санёк и два его брата-близнеца, родившиеся через три года после него, женились. Построили с помощью отца каждый по дому по соседству с родительским и жили там с женами, а потом и с детьми.

Когда пришла свекровь, Анна ковырялась в земле - выпалывала сорняки в огороде. Услышала чужой голос, слов не поняла, обернулась, утерев пот и оставив на щеке широкую грязную полосу.
- Помер он, - повторила совсем ссохшаяся и почти уже на себя не похожая старушечка, когда Анна переспросила.
- Опять?
- Совсем.
Анна почувствовала, как внутри, под сердцем, разлилась и пульсирует тяжелая и горячая пустота.
- Когда?
- Утром.
- Меня звал?
- Звал.
- Приду.

Вернулась в дом. Умылась. Расчесала волосы. Оделась во все чистое. Легла. И больше не встала.

Петр Николаевич

Петр Николаевич вышел из офиса ровно в 18.16. Одна минута ушла у него на то, чтобы приложить пропуск к магнитному замку турникета, провернуть металлическую трубу, перекрывавшую выход, преодолеть пятнадцать истертых ступенек, ведущих вниз, и открыть одну за другой две тяжелых деревянных двери старинного розового особняка, расположенного в самом центре города.
Петр Николаевич с осуждением посмотрел на двух юных девиц, которые выскочили из офиса с радостным криком и исполнили на пороге какой-то дикий танец, знаменовавший для них окончание рабочей недели, сдержанно кивнул охраннику и повернул не налево, к метро, как он делал обычно, а направо. В тот день он планировал посетить торговый центр и приобрести новые туфли для офиса, потому что блеск тех, в которых он ходил сейчас, перестал его устраивать.
Петр Николаевич дождался разрешающего сигнала светофора (светофор еще и голосом подтвердил, что переход улицы разрешен), перешел улицу, предварительно посмотрев налево, а после середины - направо, и прошествовал вдоль огромных грязных витрин (одни магазины как раз закрылись, а другие въехать и начать работу еще не успели) к месту назначения. Проходя мимо огромного здания музея - церковь тут раньше была, что ли? - привычно подумал Петр Николаевич - вон и часовенка осталась - Петр Николаевич увидел старушку, кормившую большую стаю голубей. Покачал головой. Голубей и так в этом городе развелось неимоверное количество, а эта еще и прикармливает, изгадят же все, что еще не успели изгадить их соплеменники. Да и люди тоже не лучше голубей. Вон накидали мусора, и машина стоит вся проржавевшая - год уже, наверное - а такая была красивая улочка.
За этими безрадостными мыслями Петр Николаевич дошел до очередного перекрестка. Перекресток был сложным. Хотя перейти нужно было всего-навсего один проспект, путь этот делился на три части, каждая из которых регулировалась отдельным светофором. Пешеходы, которые спешили, не всегда дожидались зеленого на каждом, иногда бежали как попало. Петр Николаевич этого не одобрял и сам ждал ровно столько, сколько нужно.
Петр Николаевич перешел проспект спокойно и по правилам, хотя это заняло у него куда больше времени, чем если бы он сжульничал, как делали многие. Прошел к торговому центру, дождался, пока стеклянные вращающиеся двери повернутся так, чтобы он мог поместиться внутри, и поместился. Аккуратно, не создавая помех и не трогая стекла руками, как предписывала картинка-инструкция, наклеенная прямо перед его лицом, Петр Николаевич переместился вместе с толпой людей в здание.
Там он сразу же уверенно двинулся к эскалатору, поднялся на третий этаж, нырнул в нужный отдел и замер перед витриной.
- Добрый день! Чем я могу вам помочь? – возле него возник высокий худой и чрезвычайно прыщавый молодой человек.
- Я вас позову когда вы мне понадобитесь, - сказал Петр Николаевич неприятным голосом. Именно так сегодня ему сказал начальник и Петру Николаевичу было приятно передать эту фразу и эту интонацию дальше. Правда, ему тут же стало неловко и он попросил принести ему вот эту, вот эту и еще вон ту модели его размера.
Молодой человек удалился.
- Объявление для продавцов, - раздался в динамике голос. – Проверка времени. Время восемнадцать часов тридцать три минуты.
Петр Николаевич немедленно посмотрел на часы. Они показывали восемнадцать тридцать одну. В своих часах Петр Николаевич не сомневался ни секунды, потому что ежедневно сверял их с сигналом точного времени, который передавали по радио. Петр Николаевич хмыкнул. И в этот момент к нему подошел молодой человек – уже другой, не тот, который ушел за обувью для него.
- Извините, но вам нужно уйти, - сказал молодой человек.
Петр Николаевич потерял дар речи от такого заявления. И пока он хватал ртом воздух, на молодого человека набросились две девушки:
- Ты чего? Это же не про то сказали, нас учили сегодня!
Молодой человек отбивался и шипел:
- Да про то!
- Не про то! Не знаешь – не говори. Оставь человека в покое.
Пока они препирались, динамик снова ожил:
- Сообщение для персонала. Код тысяча.
Девушки растерянно замолчали.
- Я же говорил! – торжествующе сказал молодой человек. И снова обратился к Петру Николаевичу: - Это эвакуация, вам нужно выйти из здания торгового центра.
Петр Николаевич подумал: только не пугаться, не паниковать, спокойно идти к выходу и остерегаться бешеной толпы. Однако никакой бешеной толпы не было. Люди спокойно шли к эскалатору. Петр Николаевич посмотрел на них и тоже пошел к эскалатору. Увидел, как две других девицы запирают двери в отделе одежды.
- Мы там посетителей не забыли? – спрашивала одна другую.
- Да вроде нет, - отвечала та.
Петр Николаевич ступил на эскалатор. Тот проехал два метра и остановился. Петр Николаевич оглядел людей. Ну вот, сейчас начнется. Паника, давка, крики, отпихивания локтями, борьба за последнюю лодку. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу, как его мысли и чувства обострились, он был готов взять командование на себя или кого-нибудь спасти. Но командовать было не нужно и спасать было некого. Люди спокойно пошли вниз пешком.
Первый этаж. Петр Николаевич вспомнил вертящиеся двери. Наверняка электричество отключено. Двери не вертятся. Как они выйдут? Вот тут наверняка и случится что-нибудь!
Но в вестибюле слева у запасного выхода, двери которого теперь был распахнуты, стояли сотрудники магазина и, размахивая руками, звали:
- Идемте сюда, здесь удобнее выйти, чем через центральный вход.
Петр Николаевич очутился на улице, ожидая почувствовать облегчение, но неожиданно для себя ощутил смутное еле различимое разочарование. А, ну да, туфли же он так и не купил.
Петр Николаевич приехал домой, вскипятил чайник, налил себе чаю. Долго его пил, глядя в стену. Была пятница. Туфли ему были по-прежнему нужны.
Наутро Петр Николаевич умылся, позавтракал, оделся, взял пакет с мусором и пошел к помойке. Там его поймала соседка с пятого этажа – бойкая баба, всегда владевшая самой свежей информацией по любому поводу.
- Петр Николаич, ты слыхал, у нас ведь все время теперь торговые центры эвакуируют! – закричала она издалека.
Петр Николаевич пожал плечами, пытаясь пристроить свой пакет в кучу таких же пакетов – мусоровоз уже несколько дней не приезжал в их двор и мусорка стояла переполненной. Кому б пожаловаться? – подумал Петр Николаевич.
- Началось все с одного, потом два в день эвакуировали, а теперь целых пять и не по одному разу на дню, это ж полный бардак! А все звонки эти анонимные, руки бы им поотрывала!
Петр Николаевич кивнул. Бардак. Но туфли ему все равно нужны. И он поехал в ближайший универмаг. Там ситуация повторилась почти дословно. С той только разницей, что за обувью для него пошел не прыщавый молодой человек, а очень симпатичная молодая девица, и код для эвакуации был другой. Петр Николаевич дисциплинированно покинул вместе со всеми помещение и поехал в следующий торговый центр. Потом еще в один. И еще в одни. За день он поучаствовал в трех эвакуациях. Безрезультатно. Один из центров не эвакуировали, но нужного ему размера не оказалось, так что вернулся домой Петр Николаевич ни с чем. Без туфель. Но чувствовал он себя при этом прекрасно. Давно он так хорошо себя не ощущал. Давно ему не было так – тут он никак не мог подобрать слова – необычно? нескучно? Хотя нет, скучной бы он свою жизнь не назвал. Она была упорядоченной. Он сам приложил немало усилий к тому, чтобы она стала именно такой. И теперь наслаждался ею. Но эти происшествия – они внесли легкую перчинку в его блюдо, до этого момента бывшее почти идеальным.
В воскресенье Петр Николаевич зашел в небольшой магазин возле дома и купил туфли. Именно такие, которые ему были нужны. Пришел домой. Обрызгал туфли специальным средством, намазал кремом, натер до ослепительного блеска. Поставил на полочку. И вдруг загрустил. Неужели всё? Потом подумал: как всё? А если все-таки там толпа обезумеет, будет нужна его помощь. Он должен пойти, он не может оставаться дома. Возможно, он даже спасет кому-нибудь жизнь. Возможно, какой-нибудь прекрасной незнакомке, которая немедленно полюбит его и скажет «Петр, я твоя навеки». Петр Николаевич подумал – какая глупость лезет в голову. И сморгнул слезу.
Он быстро оделся и вышел из дома. Подумал, куда бы поехать. И поехал в первый торговый центр, откуда его эвакуировали.
Постепенно это вошло в привычку. Петр Николаевич заканчивал дела на работе и ехал в какой-нибудь торговый центр из тех, которые эвакуировали чаще всего. Никого спасать по-прежнему было не нужно, люди уже попривыкли, к тому же их становилось с каждым днем все меньше – дураков постоянно терять время и вместо ужина на ресторанном этаже или фильма в кинотеатре или одежды, которую они планировали купить, раз за разом выходить из здания и ждать на улице, когда снова запустят внутрь, не было.
Но однажды случилось страшное. Петр Николаевич, как обычно, пришел в магазин. Побродил по этажам и устроился в кафе, заказав маленькую чашечку кофе и на всякий случай заранее расплатившись. Примерно через час кофе закончился, как Петр Николаевич ни старался его растягивать. Пришлось заказать еще. Когда же и этот кофе закончился, а ничего не произошло, Петр Николаевич насторожился.
- А что, - спросил он официанта, когда тот подошел к нему поинтересоваться, не желает ли Петр Николаевич чего-нибудь еще, - сегодня эвакуации не будет?
- Скорее всего, нет, - сказал официант. – Говорят, поймали того идиота, который постоянно названивал и сообщал о минировании магазинов. Вроде как ненормальный был, психушка ему светит. А по мне так хорошо бы его посадили – вон сколько времени народ изводил.
- Дааа, - сказал Петр Николаевич чтобы что-нибудь сказать.

Он еще неделю ходил по разным торговым центрам, не веря, что все на самом деле закончилось. А когда поверил, купил бутылку коньяка, палку колбасы и буханку хлеба и заперся в квартире. Пил. Надо сказать, пил он редко, а точнее, вообще никогда не пил. С самого выпускного в школе, когда перепил коньяка «Белый аист» и его долго и мучительно рвало в траве за березкой, и трава пахла оглушительно и свежо, было раннее утро, туман опустился на берега реки, куда они приехали тремя автобусами, и небо было тоже каким-то белесым, как этот туман, и было сыро, прохладно и зябко, и ему так хотелось насладиться этим утром, а он не мог, он был весь в отвратительном холодном поту, уши и щеки горели и больше всего на свете он хотел, чтобы отличница Танечка, в которую он был тайно влюблен, не увидела его в этом состоянии. Танечка, конечно же, увидела и жалела его, принесла воды, отдала свой платок и вообще нянчилась с ним, как с младенцем. И Петр Николаевич не мог себе простить того, что предстал перед ней слабым и беспомощным, и ни разу после той ночи не ответил ни на один Танечкин звонок и вообще всячески ее избегал, а где-то через год узнал, что она вышла замуж и беременна, и подумал – ну конечно, а чего ты хотел? нечего было пить. Так и не пил. До этого момента. А теперь наливал коньяк в стакан – специальных коньячных бокалов у него, естественно, не водилось – бултыхал его, грел в ладонях, пил, морщась, заедал хлебом или колбасой – сначала выбирал, что кусать первым, потому что до того, как начал пить, нарезать бутерброды не догадался, а после стало не до того, а потом перестал. Пойду спать, когда вся бутылка закончится, - думал Петр Николаевич. Но не успел он допить и первого стакана, как ему стало плохо. Он ушел в уборную и долго сидел на краю ванны, опершись руками на раковину и положив голову на руки. Потом устал, лег на полу на коврик и забылся сном.
Проснулся утром помятым и все еще пьяным. Позвонил на работу, сказался больным. Там очень удивились – Петр Николаевич не болел никогда. Разделся, рухнул в кровать и спал еще полдня. Потом встал, поместил раскалывавшуюся голову под струю воды. Не помогло. Развел аспирина, выпил. Еще полежал. И уже ближе к вечеру выбрался из дома. Шел по улице и удивлялся. Все, что он видел вокруг, казалось каким-то ненастоящим. Выдуманным. Причем выдуманным так себе, тяп-ляп, без старания. Я б лучше выдумал, - подумал Петр Николаевич, - понатуральнее, вот тут, например, телефон-автомат висит, совсем на телефон-автомат не похож, и, наверное, даже не работает.
Петр Николаевич зашел в будку, снял трубку, послушал гудок. Потом быстро и, кажется, даже не очень хорошо понимая, что он делает, набрал телефон милиции и когда там ответили, сказал не своим голосом: - В торговом центре на улице Ленина заложена бомба. На вопрос дежурной кто говорит не ответил, повесил трубку. В ушах звенело, ладони были потными.
Петр Николаевич вышел на проспект, поднял руку и, дождавшись, пока рядом с ним остановится машина, сел рядом с водителем и скомандовал:
- На улицу Ленина, знаете там магазин большой?

это у нас называется Полярная звезда

В детстве с моей лучшей подружкой мы придумали, что мы с ней инопланетянки. Я читала потом, когда выросла, в умных книжках, что дети часто воображают, что их усыновили и что родители у них ненастоящие. Или заводят себе воображаемых друзей. Мы ничего такого не делали. Мы с Олькой с самого начала точно знали, что мы с ней сестры - ну и что что растем в разных семьях и люди, которые живут с нами, думают, что мы познакомились только в школе. Мы угнали у родителей космолет, потому что обиделись на старшего брата. Космолет сломался на Земле и нам никак не вернуться. Но старший брат обязательно прилетит за нами и заберет нас домой. И мы его ждали. А пока учились в школе, тренировались, чтобы стать настоящими космодесантниками, когда он нас найдет. Потому что, ясное дело, мы собирались стать космодесантниками, когда вырастем. И разведывать для человечества новые планеты, которые не факт, что будут дружелюбны по отношению к этому самому человечеству.
Потом мы выросли, вышли замуж, родили детей и вообще разъехались по разным городам. То есть, это я разъехалась. А Олька осталась.

Той ночью я проснулась от странного чувства, будто внутри моей головы включили свет. Я зажмурилась и открыла глаза. Уши заложило, как будто я нырнула глубоко под воду, и я услышала тихий голос:
- Раз, раз, раз, как слышно меня, прием!
Я села в кровати. Муж заворочался, потревоженный моим движением. Я погладила его по плечу – спи, спи. Он улыбнулся во сне и, обняв подушку, уткнулся в нее носом.
Голос в моей голове повторил:
- Прием, прием, меня слышно? Прием!
- Слышно, только что это за фигня? – подумала я.
- Ну наконец-то! – вскричал голос, и моя голова чуть не лопнула.
- Нельзя ли не орать? – прошипела я, схватившись за голову руками.
- Прости, прости, - зашептал голос. – Белла, это ты? Или это Марго?
- Ни то, ни другое, - ответила я, чувствуя, как что-то царапнуло внутри.
- Не может быть, - голос прозвучал растерянно.
И тут до меня дошло. Изабелла и Маргарита – такие имена были у нас с моей лучшей подругой в детстве. Ну то есть, в той истории, где мы были инопланетянками. Мы их придумали, эти имена, и называли друг друга только так, когда были наедине.
- Я Марго, - рискнула признаться я. – А ты мой внутренний голос и я псих, да?
- Вообще-то я Питер, ваш брат, - сказал голос.
Я почувствовала, что меня прошиб холодный пот, сердце забилось как сумасшедшее, накатила тошнота.
- Питер… Но это же невозможно! Это же была неправда, мы все придумали!
- Все хорошо? - совсем рядом раздался другой, настоящий голос.
Все-таки разбудила Марка. Наверное, заорала вслух.
Я виновато сказала:
- Все хорошо, сон плохой приснился. Ты спи, я пойду воды выпью и вернусь.
- Хочешь, я тебе принесу?
- Не надо, спасибо. Спи.
Я выбралась из кровати, ушла в кухню. Налила стакан воды. Села на маленький диванчик у стола, в самый уголок.
Позвала мысленно, надеясь, что ответа не будет:
- Питер!
- Я тут, Марго. Я прилетел за вами. Хватит валять дурака. Связь очень неустойчивая, и я не могу найти Беллу. Давай, чтоб завтра вечером обе были готовы, полетим домой.
Я почувствовала, что схожу с ума. С одной стороны, я понимала, что это невозможно. Что я взрослая женщина, и у меня пятнадцатилетний сын, и муж, и дом, и собака спит в прихожей, а утром придет почтальон и собака будет на него лаять, а почтальон будет делать вид, что боится, они в это играют с самого собакиного детства. А с другой стороны, мне очень хотелось спросить Питера, где его носило все эти годы и какого черта он не давал нам знать о себе, ведь мы с Беллой так волновались и ждали его, а потом перестали – и волноваться, и ждать, и верить.
Звонить Ольке мне было страшно. Ну то есть, я понимала, что она меня любит и все такое и готова простить мне многое, если не все. Но еще я понимала, что она всегда очень за меня волнуется и как только я позвоню ей с новостью о том, что мы дождались и наш инопланетный брат готов забрать нас домой, она тут же пришлет мне бригаду крепких молодцев в белых халатах, даром что мы живем в разных городах.

Олька позвонила сама. Наутро.
- Сестренка, ты ничего не хочешь мне рассказать? – поинтересовалась она как только мы закончили с приветствиями и дежурными вопросами про как дела.
Я немного подумала. Потом ответила вопросом на вопрос:
- А почему ты спрашиваешь?
- Потому что ты мне снилась и говорила, что улетаешь навсегда. Ты действительно улетаешь навсегда?
Я нервно хихикнула. Ну вот, полдела уже сделано, она что-то подозревает – спасибо снам – значит, можно попытаться все ей рассказать.
- Я как раз размышляю на эту тему. И тебе предлагаю тоже об этом подумать.
- Что это ты имеешь в виду?
- Помнишь, в детстве мы играли в игру? Про то, что мы не с этой планеты.., - я сделала паузу, не зная, как быть дальше.
- Помню, конечно, а как же. Так что стряслось? Неужели наш братец починил свою летающую тарелку и прилетел за нами? – Олька засмеялась.
- Я не знаю, чинил ли он свою летающую тарелку, но он действительно прилетел за нами и прошлой ночью говорил со мной. Ну или я рехнулась и у меня начались галлюцинации. Ты можешь приехать, пожалуйста? – жалобно закончила я.
- Буду вечерним рейсом, - сказала Олька.
Когда было нужно, она становилась очень собранной, мгновенно принимала решения и воплощала их с невероятной скоростью. Космодесантник из нее получился бы знатный.

Я встретила ее на выходе в зале прилета. Олька совсем не изменилась с нашей последней встречи. Такая же высокая и красивая, с широченной улыбкой. Мне тут же стало очень спокойно, как было всегда в ее присутствии. Когда она была рядом, я была уверена в том, что все будет хорошо и ничего не случится - уж не знаю, почему. В детстве мы с ней постоянно вляпывались в самые странные истории. Однажды, например, решили переплыть реку и испечь картошки на том берегу. И переплыли, и испекли. А на обратном пути нас выловили из воды спасатели - просто потому что проплывали мимо на своей моторке, а в тех местах было запрещено купаться.

Пока мы ехали ко мне домой, я коротко пересказала Ольке случившееся ночью. Рассказывать, собственно, было особо нечего, так что я уложилась в три минуты – я специально засекла по автомобильным часам.
- Шиза, скажи? – закончила я свой рассказ.
- Шиза, - кивнула Олька. – Ты, может, перенапряглась по работе? Или по жизни? Как у тебя с Марком? Не обижает?
Я хмыкнула.
- Если честно, Оль, то я очень хотела бы, чтобы это была галлюцинация. Я бы попринимала таблеточки и все прошло бы. Гораздо хуже, если это правда. Представляешь – мы так верили, так ждали, он прилетел, а нам это уже нафиг не нужно. Нам ведь это не нужно?
Я посмотрела на Ольку. Она пожала плечами:
- Скажем так, сейчас это гораздо менее кстати, чем было двадцать пять лет назад.
- И что мы будем делать?
- Встречаться. Я бы посмотрела на него, если он действительно существует. Или убедилась бы, что голос тебе примерещился и помогла бы организовать для тебя лечение.
Олька не теряла головы ни при каких обстоятельствах и всегда была моим героем. Мне кажется, если бы на нас напали уэлсовские марсиане, Олька бы в течение пяти минут придумала, как всем спастись.

Марк очень удивился, увидев, что я вернулась не одна. А собака не удивилась, просто очень сильно обрадовалась – она в Ольке души не чаяла. Тут же улеглась рядом с ней, для надежности придавив тяжеленным боком ее ногу – чтоб не сбежала. Олька гладила собаку и вдохновенно сочиняла что-то подобающее случаю – кажется, про тетушку, которой внезапно поплохело (тут она многозначительно глянула на меня, я незаметно для Марка показала ей кулак), из-за чего Ольку сдернули из дома, но тетушка уже в больнице, ее прооперировали, в квартиру к тетушке не попасть, в гостинице останавливаться дорого, поэтому она попросила меня оказать любезность и если он, Марк, не будет против, то она поживет у нас недельку.
- Да хоть год, - сказал Марк. – Буду только рад.
Я поцеловала его и сказала тихо ему на ухо:
- Спасибо. Прости, что не предупредила заранее. Случай действительно исключительный.
- Все нормально, - сказал Марк. – Селим Ольгу в Тимкиной спальне, пока он в лагере?
Я кивнула. На фоне того, что происходило в моей голове, эти простые слова звучали крайне странно. Спальня, лагерь, Тимка, Марк – с одной стороны. Питер, космос, звезды, детская вера – с другой. Мне казалось, что если я буду делать вид, что ничего этого нет, что все по-прежнему, что мне все это померещилось, - я предам что-то очень важное. Такое же мерзкое ощущение у меня было, когда мне пришлось прочесть эту ужасную историю про черную курицу.

Ольку мы действительно устроили в Тимкиной спальне. Она очень забавно смотрелась в комнате увлеченного рок-музыкой подростка – как будто и сама стала девчонкой, готовой немедленно влезть в узкие джинсы и кожаную куртку и усесться на мотоцикл позади крутого парня.


- Оль, и что, мы вот так вот просто с ним встретимся? – спросила я поздно вечером, когда Марк ушел спать. – Серьезно? И тебе не страшно?
- Честно говоря, страшно, - призналась Олька. – Жутко не по себе. Даже потряхивает. Но вариантов-то у нас нет.
- Вариантов нет, - согласилась я.
И позвала мысленно:
- Питер, мы ждем тебя.
Некоторое время он не отвечал, и я уже было решила, что все это на самом деле было галлюцинацией. Дура, только Ольку зря сдернула, подумала я с облегчением.
- Привет, Марго. Привет, Белла.
Я тяжело вздохнула. Посмотрела на Ольку и по ее расширившимся глазам поняла, что она тоже услышала. И что она до этого самого момента была уверена в том, что у меня поехала крыша. Она вцепилась в край кровати, на которой сидела, так, что костяшки пальцев побелели. И ответила хрипло и вслух:
- Привет, брат. Какого черта тебя так долго носило непонятно где?
- Во-первых, найти вас было непросто. А во-вторых, не так уж и долго – я провозился каких-то пару дней. Неужели вы уже успели соскучиться? Я был уверен, что после той истории с бассейном вы надулись на меня так, что вообще откажетесь со мной разговаривать и мне придется просить родителей лететь за вами.
- История с бассейном? – шепотом спросила я у Ольки.
- Он подплыл снизу, - тоже шепотом ответила Олька, - схватил нас за ноги и чуть не утопил. А потом еще смеялся и говорил, что ни один космодесантник не позволил бы такое с собой проделать. Не помнишь?
Я вспомнила. Искорки солнечного света в каплях воды. Смеющийся мальчишка возраста Тимки. И мы с Олькой – два надутых пузыря.
- Оль, почему он про два дня говорит?
Олька пожала плечами:
- Может, эта та самая фишка, когда время течет по-разному в разных местах? Для него прошло два дня, для нас двадцать с лишним лет. Вот спустится он сейчас за нами, увидит взрослых теток, напугается и улетит, только мы его и видели.
- И проблема решится сама собой, нам не придется объяснять ему, почему мы не хотим лететь, - подхватила я. – А еще мы теперь старше, чем он. И он должен нас слушаться – о дааа!
- Я спускаюсь, - предупредил Питер.
- Давай, - согласилась я. – Мы будем на поляне за домом. Фары только выключи у своей летающей тарелки, а то полдеревни перебудишь.
- Очень смешно, - пробурчал Питер.
Мы с Олькой просидели еще минут пять, не решаясь двинуться с места. Потом встали и пошли. Очень хотелось взять ее за руку, но очень не хотелось, чтобы она почувствовала, как я дрожу.

Когда мы обошли дом, он был уже там. Сидел на траве, обхватив руками колени. Здоровый бородатый мужик, совершенно седой, намного старше нас с Олькой – про фишку со временем она, похоже, оказалась права. Только это для него время шло быстрее, чем для нас. Потому что тот Питер, которого мы помнили, был старше нас всего на четыре года, а этот – лет на двадцать.
Питер увидел нас, поднялся на ноги и так и стоял, пока мы шли к нему. Мне казалось, я слышу, как бьется его сердце. Мы подошли и он обнял нас – сразу обеих, сгреб в охапку, как будто мы были двумя маленькими девочками.

- Но как, Питер? Ты же сказал - два дня? – спросила я его потом, когда мы трое – он посередине, мы с Олькой по краям - уже лежали на траве и смотрели в небо.
- Я пошутил, - ответил Питер. – Я всю жизнь вас искал.
- И что теперь? – спросила Олька. – Мы должны лететь с тобой? Я не смогу. У меня семья.
- И у меня, - сказала я небу. – У меня тоже семья.

- Привет, мам, - вирхастая голова заслонила небо. Я охнула.
- Тимка, ты что тут делаешь? Ты же в лагере!
- Я очень соскучился и сбежал. Но я оставил вожатым записку, они позвонят тебе утром. Скажи им, что ты меня поставила в угол и лишишь мороженого на все лето.
Я помотала головой, пытаясь как-то совместить все происходящее в одну картинку. Получалось плохо.
- Мам, а что это за дядька? Теть Олин муж? А почему он такой старый?
- Это наш с тетей Олей брат, - сказала я. – Он инопланетянин, его зовут Питер. И он не старый. Он старше нас всего на четыре года. Просто время тут идет медленнее, чем там, откуда он прилетел.
- Клёво! Теория относительности в действии? – сказал Тимка. – Привет, дядя Питер. Покажешь свою летающую тарелку?
- Привет, Тимка, - голос Питера звучал растерянно. – Покажу. Если ты расскажешь мне, как тут у вас вообще всё.
- Да легко! – согласился Тимка. – Мам, подвинься.
И Тимка плюхнулся между мной и Питером. Ткнул пальцем в небо и сказал:
- Вот, смотри. Это у нас называется Полярная звезда.

просто сердце

Лерка заорала. Боб дернулся от неожиданности, пролил мимо тряпки на пол растворитель, которым пытался оттереть кисти, бросил бутылку, метнулся в кухню, споткнулся о кота. Кот молча вонзил в ногу Боба зубы.
- Твою мать, Димон! - завопил Боб и продолжил свой путь с висящим на штанине Димоном.
Лерка стояла у открытого холодильника, смотрела в него и орала.
- Что? Что такое? – Боб попытался ее перекричать, но голос у Лерки был такой, что, как говорил их сосед Петров, Лерку можно было привязывать к пожарной машине и использовать вместо сирены.
Отцепив, наконец, Димона, Боб добрался до Лерки, потряс ее за плечи. Лерка замолчала.
- Что случилось? – спросил Боб, заглядывая в холодильник. Ничего нового он там не увидел.
Лерка молча ткнула пальцем в трехлитровую банку, заполненную прозрачной жидкостью. В жидкости что-то плавало.
- Господи, - Боб заржал, - да не обращай ты внимания, это просто сердце.
- Что? – неожиданно тихо спросила Лерка.
- Сердце.
- В моем холодильнике? Человеческое? Сердце?
- Почему в твоем? – спросил Боб. – В нашем. Ну да, человеческое. А что?
- А где ты его взял? И, главное, зачем?
- У Петрова выменял на картинку – помнишь, маленькая такая, квадратная, с каналом, тебе никогда не нравилась.
- Не помню, но это совершенно неважно. Так зачем?
- Зачем картинку отдал? Она тебе все-таки нравилась? – расстроенно спросил Боб.
- Не строй из себя дурака – говорю же, не помню картинку. Зачем тебе это сердце?
Боб пожевал губами, будто сомневаясь, стоит ли говорить, потом, видимо, решил, что стоит, и сказал:
- Чтобы помнить о бренности всего сущего.
Лерка потрясла головой. Потом оторвалась, наконец, от созерцания банки, закрыла дверцу холодильника и сказала:
- Боб, мне кажется, нам пора серьезно поговорить.
Боб обреченно вздохнул. Серьезно поговорить Лерка с ним пыталась часто – примерно раз в две недели. Пока ему удавалось избегать подобной бессмысленной траты времени, но чего ему это стоило. Однажды он даже устроил потоп в их совмещенном санузле, отпросившись быстренько сгонять в туалет и сорвав вентиль с крана, чтобы отвлечь Леркино внимание. Но теперь Лерка была непреклонна, и спасти его мог разве что сердечный приступ.
- Хорошо, - сказал Боб. – Давай поговорим.
Сел на табурет, положил руки на стол – ни дать ни взять примерный ученик.
- Дорогой, - начала Лерка, - мы с тобой вместе уже много лет.
- Год, - сказал Боб.
- Да? – спросила Лерка.
- Да, - сказал Боб.
- Это неважно. Целый год, - сказала Лерка. – За это время у нормальных людей уже рождаются дети, а у нас с тобой какая-то сплошная фигня выходит. То ты принимаешься малевать какие-то непонятные пейзажики…
- Которые расходятся за приличные деньги, между прочим, - встрял Боб.
- То разводишь редких крысят, которые воняют и гадят по всей квартире, - продолжала Лерка.
- Я их всех раздал. И потом, я сам за ними убирал! – возмутился Боб.
- То я обнаруживаю в моем холодильнике мертвое человеческое сердце, - припечатала Лерка.
- Во-первых, холодильник наш, общий. Мы с тобой вместе его выбирали.
- Да? – наморщила лоб Лерка.
- Да, - подтвердил Боб. - А во-вторых, сердце вполне себе живое. Ты просто невнимательно на него посмотрела.
- Еще чего не хватало! – Лерка всплеснула руками.
Димон, уже давно нагло разлегшийся на столе, решил, что она с ним играет, и схватил ее за руку обеими лапами, выпустив когти.
- Димон! – в один голос закричали Лерка и Боб.
Димон мявкнул, но добычу не выпустил. Перевернулся на спину, передними лапами подтянул Леркину руку к себе и начал драть ее задними лапами.
Лерка опять заорала. Боб, страдальчески сморщившись, попытался оттащить кота за шкирку, но вышло только хуже. Тогда он обеими руками схватил кота за передние лапы, вынул крючки когтей из Леркиной руки и отволок кота подальше. Лерка сидела за столом, всхлипывала и разглядывала исцарапанную руку.
- Даже твой кот ненавидит меня, - сказала она, когда Боб вернулся.
- Это наш кот, - устало вздохнул Боб. – Помнишь, мы же вместе его подобрали на улице.
- Да?
- Да, - сказал Боб.
- Не помню, - вдруг растерянно сказала Лерка. – Совсем не помню.
Потерла лоб и жалобно посмотрела на Боба.
Боб подошел к ней, обнял.
- Не расстраивайся, это все из-за усталости, из-за нервов. Ты слишком много работаешь и слишком близко все принимаешь к гм… сердцу.
Погладил по спине, по шее. Лерка успокоенно выдохнула, положила голову Бобу на плечо. Рука Боба скользнула чуть выше, к основанию черепа. Быстрое и резкое движение большого пальца, и Лерка обмякла в его руках.
- Ну все, теперь все будет хорошо, - приговаривал Боб, оттаскивая ставшую внезапно ужасно тяжелой Лерку к кровати. Уложил ее лицом вниз, задрал майку, обнажив худую спину с торчащими лопатками. Постучал по правой лопатке – три быстрых удара, пауза, еще три быстрых удара. Раздалось легкое жужжание, небольшой квадратик Леркиной спины приподнялся и отъехал в сторону. Боб посмотрел внутрь, раздвинул проводки, удовлетворенно кивнул: влезет, молодец, Петров, без примерки подобрал то, что нужно.
Невесть откуда взявшийся Димон толкнул Боба лбом под локоть.
- Шшш, Димон, не лезь, - попросил Боб.
Тот послушно отошел.
Боб сходил на кухню, принес банку из холодильника. Сказал Леркиной спине:
- Сейчас, милая, сейчас. С сердцем, глядишь, ты станешь не такой категоричной. Может, тебе и пейзажики мои понравятся, и крысята.
Посмотрел на белоснежное постельное белье, проворчал:
- Опять всю постель заляпаю, черт побери, когда ж я соображать-то начну. О, кстати, да! Соображать. Давай-ка, дорогая, мы тебе еще и памяти добавим заодно. А то забудешь еще наш адрес, где я тебя искать потом буду? И, кстати, где-то тут был регулятор громкости...


Тема: не обращай внимания, это просто сердце

Квартирка с антресолями

- Квартирка тут странная, - сказал Фима, впуская Тильду внутрь. – На себя потяни и поверни, ага, вот так.

- Чем же? – заперев, следуя инструкции Фимы, дверь, Тильда попыталась раздеться, немедленно запуталась в собственном шарфе и теперь сосредоточенно пыталась решить эту проблему, не задушив себя совсем. Поэтому вопрос задала скорее машинально, чем действительно интересуясь странностью квартирки.

- Тут вещи появляются сами собой.

Тильда, наконец, справилась с длинной шерстяной тварью, свернула ее кольцом и пристроила на крючок для одежды. Тварь немедленно развернулась и зашевелилась. Тильда цыкнула на нее. Та угомонилась.

- Вещи? Сами собой?

- Ага. Вот помнишь, я писал тебе вчера, что нужно купить чайник?

Тильда покивала, стаскивая обувь. Фима громоздился над ней горой, закрывая свет от лампочки - одной на прихожую и маленькую кухоньку.

- Так вот потом я пришел сюда, покрутил головой и обнаружил чайник. И тарелки так же нашлись, со временем.

- Так не бывает, - отрезала Тильда, поставила ботинки в угол – ровнехонько, пятка к пятке, носок к носку, даже шнурки внутрь заправила. Она всегда, когда нервничала, становилась жуткой аккуратисткой. Сейчас почему-то нервничала. Наверное, от Фимы отвыкла. Надо же. Посмотрела на ботинки придирчиво, удовлетворилась. – Приглашай, что ли, в комнаты.

- В комнату, - поправил ее Фима. – Прошу!

И сделал театральный жест рукой. Даже присогнулся в каком-то шутовском поклоне.

Окно в комнате было одно, занавешенное белым кружевным тюлем. Тильда посмотрела на Фиму, тот пожал плечами и развел руки – хозяйские причуды, я тут ни при чем, будь моя воля, я бы вообще деревянные ставни снаружи навесил.

За окном обнаружился двор, на противоположной стороне которого возвышался брандмауэр, бывший глухим, пока в нем не прорубили неровно два окна, расположенных на разных уровнях. По голубому небу весело бежали белые барашки облаков, но во дворе было темно и будто бы дождь собирался.

Обстановка комнаты была спартанской – диван, кресло под торшером, книжный стеллаж. Всю картину несколько портил пыльный узорчатый ковер на полу. Фима опять развел руками – скажи, мол, спасибо, что не на стене.

- Как-то так, - сказал он.

- Миленько, - сказала Тильда.

- Пойдем чай пить, - предложил Фима.

Пока чайник натужно сипел, Фима рылся в ящике стола, бормотал что-то себе под нос, чем-то звенел, стучал, потом ойкнул и сунул палец в рот.

Тильда, восседавшая на табурете, спросила:

- Зачем ты там ковыряешься и что случилось?

- Искал чайные ложки и наткнулся на шило, - неразборчиво из-за пальца во рту пояснил Фима, но Тильда прекрасно его поняла – зря что ли пять лет рядом в универе просидели, даже экзамены вместе ходили сдавать, Фима вечно подсказывал, так же неразборчиво и даже еще хуже, а Тильда злилась, потому что и сама всегда знала, что отвечать. – Ложек, похоже, нет.

Тильда повертела головой и сказала:

- А вот это что за шкафчик на стене?

- Где?

- Да вот же! – Тильда ткнула пальцем.

- Прикинь, - Фима даже палец изо рта вынул, - утром его тут не было.

- Хорош врать, - строго сказала Тильда. – Тоже мне сказочник нашелся.

Встала, открыла шкафчик, вынула из него две чайные ложки и повернулась к приятелю:

- Скажи еще, что этих ложек ты сроду не видел.

- Не видел, - подтвердил Фима. – Я ж тебе говорю, квартирка с приветом. В комнате еще прямо над книжными полками есть антресоли, но они заперты, и это очень жаль, потому что мне кажется, что там могло бы обнаружиться много всего интересного. Тут даже стремянка стоит – готов спорить, что как раз для того, чтобы на эти антресоли лазать.

- Заколочены, что ли? – поинтересовалась Тильда.

- Нет, на ключ закрыты. А ключа нет, я все обыскал. Хотя если тут появился чайник, а потом еще и ложки, не удивлюсь, если однажды и ключ обнаружится.

Чайник наконец закипел, Фима заварил чай. Принесенные Тильдой пирожные одобрил.

Чай пили долго, за чаем вспоминали былое и пытались сообразить, как же так получилось, что почти сразу же после окончания университета их разнесло по разным жизням, да так успешно, что целых десять лет они не виделись и не перезванивались, и как так могло совпасть, что в прошлые выходные они столкнулись нос к носу в мебельном магазине в отделе штор, ухватившись за один и тот же кусок ткани с разных сторон и уронив в итоге его и всю стойку с образцами на пол со страшным грохотом, а потом не потеряли телефоны друг друга, созвонились и вот даже встретились чаю вместе выпить и даже его на самом деле пьют. Тильда разумных объяснений этому найти не могла, Фима тоже, поэтому решили считать это все странным стечением обстоятельств – почему нет, причина не хуже прочих.

Расставались, поклявшись друг другу уже больше не теряться. Клятву, ясное дело, нарушили почти сразу же.

Тильду закрутила работа – командировки шли одна за другой – иногда в гостиничном номере она думала, что надо бы позвонить Фиме, сто лет его не слышала, но вспоминала о разнице в часовых поясах и стеснялась его разбудить. Надо полагать, с Фимой происходило примерно то же самое. Так или иначе к тому моменту, как Тильда в конце концов взялась за телефон, времени со дня их встречи прошло порядочно. Набрала номер Фимы, подождала гудков десять, но Фима трубку не снял. Тильда перезвонила через день. Потом на следующий день. Потом ощутила некоторое беспокойство и, поколебавшись немного – не такие уж и близкие они друзья в последнее время – отправилась к Фиме домой.

Забравшись на верхний этаж, долго соображала, какая же из дверей его, потом вспомнила. Протянула руку постучать и увидела, что дверь не заперта. Потянула ручку, осторожно заглянула внутрь, позвала:

- Фима!
Никто не ответил.

Тильда постояла на пороге в нерешительности. Может быть, нужно вызвать полицию? Скорую? Или хотя бы соседей? А то мало ли что. Мало ли – что? – сердито спросила себя Тильда. – Инопланетные захватчики пытают Ефима?

И нарочно громко стуча каблуками, вошла. Осмотрелась. Обнаружила в прихожей на вешалке Фимину куртку, внизу, под ней, ботинки. На столе кружка с чаем. В кружке – ложка. Тильда потрогала кружку – чай был совсем холодным.

Прошла в комнату. Фимы не было и там. Зато там была стремянка. Стояла у самого книжного стеллажа. И дверцы антресолей были распахнуты.

- Неужели ключ появился? – вслух сказала Тильда. – И любопытный Фима залез в эти чертовы антресоли, чтобы поискать там кучу всего интересного, и сгинул?

Тильда почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. Так не бывает. Фигня какая-то. Фимка наверняка выскочил в магазин, дверь запереть забыл, он тот еще балда, вечно все забывает. А то, что куртка и обувь тут – так ведь не один же комплект одежды у человека. Вот сейчас она посидит, выпьет чаю, Фима придет и они вместе похихикают над ее фантазиями.

Тильда решительно протопала на кухню, налила в чайник воды, нажала кнопку. Дождалась, пока вскипит, обстоятельно заварила чай. Потом еще подождала, пока чай остынет до нужной температуры. Тянула время. Потом поймала себя на том, что тянет время. Отставила кружку, встала. Взглянула в зеркало, висевшее справа от Фиминой куртки.

Сказала себе:

- Идиоткой была, идиоткой и осталась.

И показала язык.

Взяла Фимины вещи (а вдруг там холодно?), не разуваясь вернулась в комнату и неуклюже полезла на стремянку. В пальто, шарфе и с Фимиными ботинками и курткой в руках лезть было неудобно, но Тильда стоически терпела, тем более, что ступенек на стремянке было всего ничего. Каких-то штук пять. Хотя карабкалась Тильда по ним, по ее ощущениям, уже чуть ли не десять минут. Наконец она увидела черный провал распахнутых антресолей. Закинула туда Фимину одежду и, пыхтя, схватилась за край обеими руками.


блиц-8, пятнашки
темы: "я знал, что здесь обязательно будут ложки", "какая жалость, что они закрыли антресоли"

полные карманы неба

Вета подпрыгнула и зависла в воздухе. Побултыхала ногами. Медленно опустилась на траву. Подпрыгнула еще раз. Опять зависла. Опять опустилась. Потрогала носком ботинка землю. Земля как земля.

В меру твердая, местами высохшая до трещин – прямо как линии на ладони – вот эта жизни, эта любви, эта таланта, эта судьбы, а позолоти ручку, красавица, мужа тебе нагадаю любимого и деток умненьких и здоровеньких. Ну вот да, местами высохшая, но в основном, конечно, покрытая травой. Ярко-зеленой, несмотря на то, что уже осень вовсю.

Вообще-то, строго говоря, это была не просто земля, а вовсе даже холм. Посреди города. Вета ему все время удивлялась. Ну то есть, помнила, конечно, краем головы, что холм есть, но каждый раз, натыкаясь на него, испытывала глубочайшее изумление – как так? откуда вдруг? А холм лежал себе и на ее изумление реагировал спокойствием - таким полным, что Вета тоже мгновенно успокаивалась, забиралась на его вершину, выбирала местечко подальше от прохожих троп, и усаживалась по-турецки или просто свесив ноги и сидела так час, два, три, пока дождь не начинался или не опускалась ночь – тут она случалась внезапно – не было ее, не было – потом моргнешь – и опа! – уже темень темнющая, или кто-нибудь не выдергивал ее из блаженного пребывания нигде звонком или дурацким каким-нибудь вопросом. Сегодня вот проходившая мимо старушка толкнула больно в спину – Вета так и не поняла чем, поэтому решила считать, что взглядом – и проскрипела: деточка, ты не простудишься сидеть на холодной земле? Не простужусь, - сказала Вета. – Спасибо. Но старушка не унималась, ворчала, нудела, и Вете пришлось все-таки подняться и, отряхнув с джинсов сухие травинки, спуститься с холма и укрыться в ближайшем кафе. Однако как только старушка ушла, Вета тут же рванула назад, взлетела на самый верх, подпрыгнула от избытка чувств и зависла в воздухе. Такого с ней на этом холме еще не случалось. Да и вне холма тоже. Более того, Вета вообще очень чтила законы физики и ни в какие левитации не верила принципиально. Хотя очень хотела, особенно в детстве. И даже неоднократно пыталась взлететь – с яблони, с крыши сарая, даже из окна второго этажа дачи как-то раз, счастье, что зацепилась ремнем штанов за какой-то крюк, дед потом, ругаясь на чем свет стоит, снимал ее оттуда, потом сразу же, ясное дело, выслали в город к родителям, каникулы были испорчены напрочь, так что с гравитацией у Веты были свои давние счеты.

Вета вынула из кармана куртки телефон, набрала номер, который не набирала, наверное, лет сто, и сказала в трубку: Сашка, я на холме, тут фигня какая-то, приходи. И Сашка пришел. Практически тут же. Вета на этот раз даже не сомневалась в том, что он придет. "Холм" и "фигня какая-то" - это были специальные магические слова, которыми его можно было вызвать практически откуда угодно. Вета подумала, что если бы даже она ему позвонила и сказала, что она умерла, он бы не так быстро примчался. За прошедшие сто лет Сашка, кстати, совершенно не изменился – такой же рыжий, встрепанный, длинный и худой. И взгляд то растерянный, то насмешливый, а иногда и одновременно - растерянно-насмешливый – как это у него получалось, Вета не знала. Никто, кроме Сашки, так смотреть не умел. Вета даже сама как-то пробовала перед зеркалом изобразить такое, и у нее, конечно же, ничего не вышло.

- Привет, - сказал Сашка, стремительно обнял ее – у Веты аж сердце зашлось, она-то, дура, сидела тут, пока его ждала, и все думала, как они встретятся, как поздороваются, можно ли его обнять и поцеловать в колючую щеку – в том, что щека непременно будет колючей, она даже не сомневалась – просто так, на правах старой знакомой, или надо сухо кивнуть, чтобы он понял, что то, что она ему позвонила, совсем ничего не значит и она его позвала только потому что холм и потому что фигня какая-то и совсем не собирается навязываться, как никогда не собиралась - и так же стремительно отскочил – и сердце Веты ухнуло с высоты прямо в пятки, похоже, размолотив по пути желудок или что там еще, прямо по центру груди под сердцем – в анатомии Вета никогда не была сильна – потому что внутри у нее немедленно образовалась пульсирующая огромная черная дыра. Вета аккуратно вдохнула и выдохнула стараясь попасть в такт с пульсацией, и сказала: «ну, привет».

- Рассказывай, - потребовал Сашка, сел где стоял – на любимом Ветином месте – и похлопал по траве рядом с собой – мол, давай, не стой столбом, дуй сюда. Вета хмыкнула, но села. И начала рассказывать, привычно чувствуя слева опасное тепло, как гуляла тут, гуляла, никого не трогала, потом бабка, потом кафе, а потом вот.

Сашка слушал внимательно, не перебивал, хотя там и слушать-то было всего ничего, смех, а не история. Дослушав, вскочил на ноги и протянул едва не упавшей от его резкого движения Вете руку. Вета схватилась за нее, поднялась и, не выпуская горячих Сашкиных пальцев, чуть-чуть подпрыгнула. И повисла в воздухе, взлетела даже выше, чем когда прыгала одна. Сашка крепче ухватил ее за руку, будто испугался, что она сейчас улетит. Да нет, какое там испугался, вон хохочет радостно, зубы сверкают, убила бы.

- Ветка, ты похожа на воздушный шарик! - крикнул он.

- Не ори, я тебя прекрасно слышу, - проворчала Вета, уткнувшись в свой шарф, так что до Сашки донеслось только "бу-бу-бу".

- Я всегда говорил, что с этим холмом что-то не так, - продолжал Сашка. А Вета пыталась приземлиться и никак не могла, только хуже делала, в какой-то момент дернулась так, что вообще чуть вверх ногами не повисла. В конце концов попросила жалобно:

- Саш, ну поставь меня на землю.

Сашка дернул ее за руку – как воздушный шарик за нитку, и Вета тут же коснулась ногами земли. Выдернула свою руку из Сашкиной, облегченно выдохнула и решила больше не экспериментировать.

Зато экспериментировать начал Сашка. Он легонько подпрыгнул, как только что делала Вета, и спокойно приземлился. Подпрыгнул выше. И снова приземлился. Разбежался, оттолкнулся – и опять ничего особенного, просто нормальный такой пролетный прыжок. Вета уселась на траву и стала наблюдать, как он носится сумасшедшей птицей по холму, как взлетают полы его светло-коричневого толстого и очень теплого пиджака и как полосатый шарф развевается за ним, как странный хвост, растущий почему-то на шее. В конце концов Сашка припрыгал к Вете, тяжело дыша, упал на спину, раскинул руки и сказал, глядя в небо, которое как раз начало линять из ярко-синего в бледно-голубое:

- Если бы я лично не видел, как ты только что тут летала, я бы решил, что ты надо мной посмеялась или соврала специально, чтобы я пришел.

- Вот еще, больно надо, - сказала Вета.

- А ты меня любишь? – спросил Сашка.

- Конечно, люблю, ты совсем дурак, что ли?

- А почему не звонила?

- Потому и не звонила.

Солнце почти совсем село. Становилось прохладно. Вета сорвала длинную травинку, сунула ее в рот и подумала, что жалко, что не курит. И что пора бы уже домой двигать.

- А все-таки скажи – почему у тебя получается летать, а у меня нет? Это трюк какой-то? – спросил Сашка.

- Ага, - сказала Вета. – Я тут пока сидела и думала, как же сделать так, чтобы ты, наконец, пришел, придумала, что если набрать полные карманы неба, то можно будет оторваться от земли. Наверное, небо можно еще и в ботинки напихать, но мне кажется, что в карманах ему уютно, а в ботинках будет тесновато и страшновато.

- Полные карманы неба? – Сашка сначала сел, а потом вовсе встал. Улица была пустынна, окна в домах зажглись, а фонари пока нет. Тихо, и машины не ездят. Как будто исчезли все, кроме них двоих. Сашка вытянул руки вверх, зачерпнул полные пригоршни пустоты и с деловым видом набил ею карманы.

- Так хватит?

Вета критически осмотрела его и помотала головой:

- Ты длинный очень. Нужно еще.

Сашка повторил эту операцию еще трижды и только тогда Вета сказала, что достаточно.

Сашка потер руки и намотал шарф на шею и даже связал его концы, чтоб не болтались.

- Полетели? – и посмотрел на Вету так, как она все эти сто лет мечтала, чтоб он на нее посмотрел.

- Полетели, - сказала Вета и подумала, что ни черта они, конечно, сейчас не полетят. Потому что глупости это, про полные карманы неба, про холм и про полеты, и что все, чего ей сейчас хочется, это горячего чаю и закутаться в одеяло.

- Будет тебе и чай, и закутаться в одеяло, - прошептал Сашка ей на ухо. А потом хлопнул по плечу и крикнул: - Ты маешься!

И, оттолкнувшись обеими ногами от холма, взмыл в темнеющее небо.

- Ага! – услышала Вета сверху его громкий голос. – Работает! Ветка, ну где ты там? Догоняй!

Вета шагнула было в его сторону, а потом остановилась. Зачем? Какой смысл? Все равно ничего не выйдет. Даже если она и взлетит следом. Ну полетают. А дальше что?

- Шла бы ты домой, деточка, - раздался сзади скрипучий голос.

Вета резко обернулась и увидела давешнюю старушку. Та тянулась к ней своей длинной острой тростью и Вета, цепенея, поняла, что трость удлиняется и вот-вот коснется ее.

- Шла бы ты домой, - повторила старушка.

Вета попыталась подпрыгнуть или убежать, но ноги будто приклеились к земле. От ужаса она зажмурилась и закричала так, что уши заложило и поднялся ветер. Он дул целую вечность и, наверное, сдул старушку вместе с тростью, потому что прикосновения Вета так и не почувствовала.

Когда ветер стих, Вета осмелилась открыть глаза. Ее окружала полная темнота. Вета пошарила руками вокруг себя, наткнулась на стену, потом на выключатель, щелкнула им и когда привыкла к ослепившему ее в первый момент свету, увидела, что находится у себя дома, сидит на постели, постель разобрана, вся перевернута, одеяло на полу, подушка посередине кровати.

- Что за черт, - сказала Вета.

Потерла ладонями лицо - лоб, щеки. Больно укусила себя за нижнюю губу. Да не может быть, чтобы ей это приснилось. Все было таким реальным. И холм, и трава, и ощущение Сашкиной руки в ее руке.

Вета потянулась к телефону, лежавшему на тумбочке среди книг, хотя и знала уже наперед, что ничего там не увидит. Последний звонок пять часов назад, коллега по работе хотел уточнить, во сколько завтра у них совещание.

Вета вдруг страшно разозлилась. Встала посреди комнаты. Сжала кулаки и сказала таким специальным голосом, которого боялась даже вреднючая соседка снизу: хочу на холм к Сашке, немедленно. И тут же задохнулась от холодного ветра. Она стояла на холме, Сашка кричал сверху:

- Эй, копуша! Ты где застряла?

- Шла бы ты домой, - услышала Вета, вздрогнула, прошептала «ну уж нетушки» и, изо всех сил оттолкнувшись ногами от земли и крича во все горло: «От копуши слышу!», взлетела даже выше, чем Сашка. Проносясь мимо него, хлопнула по плечу, крикнула «Теперь ты маешься, догоняй!»

«Я с тобой, дурищей, уже намаялся маяться,» - проворчал Сашка и, гребя руками и ногами, не очень ловко и уверенно двинулся за Ветой.

Дни молчания

Наступили дни молчания. Мауриция поняла это когда высунула нос из-под одеяла, проснувшись рано утром. Воздух был теплым, но пах морозом. Верный знак.  Мауриция выбралась из кровати, на цыпочках скользнула в кухню. В доме никого не было – это неудивительно, если живешь один – можно было особо и не стараться, все равно никого не побеспокоишь. Но раз уж молчание, значит молчание. Кофеварку включать не стала, сварила кофе в джезве. Та, умница такая, даже ни разу не звякнула.

На работу отправилась пешком. Шла, утопая вышитыми войлочными сапожками в мягком снегу, оставляла смешные следы. Какой шутник придумал сделать подошву, где резиновые полосы складывались в фигуру собаки, бегущей за мячиком, она не знала, но во многом к покупке ее склонило именно это – она представила, как будет идти по мягкому снегу и оставлять смешные следы, и не устояла.
Отперла дверь офиса своим ключом. Есть своя прелесть в том, чтобы приходить раньше всех - не надо ни к кому заглядывать, ни с кем здороваться, можно сразу пойти в свою каморку и запереться там.
В каморке первым делом выдернула телефонный шнур из розетки - все равно она не услышит ни слова, даже если кто-то и позвонит, так что какой смысл дергаться.
Подержала занесенную руку над кнопкой включения системного блока компьютера и опустила. Передумала. Обойдется сегодня без него. Вынула из тумбы стопку листов с напечатанным на них текстом. Бухнула поверх бардака на стол. Вверх взвилось облачко пыли. Мауриция зажала нос, чтоб не чихнуть. Хороша она будет, если. Но нет – справилась. Пыль осела. Мауриция уселась в кресло, достала из стаканчика на столе остро заточенный карандаш, потрогала пальцем кончик грифеля, и взяла первый лист.
«Наступили дни молчания», - прочитала Мауриция. – «Мауриция поняла это когда высунула нос из-под одеяла, проснувшись рано утром».
«Что за ерунда?» - подумала Мауриция и еще раз перечитала текст: «Тобиаш споткнулся и, падая, перевернул ведро с грязной водой…». 
«Ну вот, так уже лучше», - согласилась Мауриция и вычеркнула многоточие.

Когда за окном стемнело, она сложила исчерканные листы в стопку, нетронутые - в другую, оделась и вышла наружу. Улица текла вокруг нее почти бесшумно, прохожие огибали ее, будто они были водой, а она - камнем, торчащем на пути потока.
Редкие слова выскакивали из этого потока на Маурицию и затухали, наткнувшись на нее.
- А он, ты можешь себе представить! - говорила блондинка в телефон, Мауриция смотрела на нее, голос выцветал и становился белым шумом.
- Пап, можно я еще погуляю? - кричал мальчишка под балконом, мужчина в синих тренировочных штанах, белой майке и толстой черной шубе поверх всего этого что-то ему отвечал, но Мауриция видела только как шевелятся его губы.

Наступили дни молчания, дни всеобщей тишины, - думала Мауриция и топала себе вдоль домов, оставляя смешные следы на подтаявшем за день снегу - собака, бегущая за мячом, кто бы мог подумать.
Сумерки синели, густели, начинали переливаться черным. Мауриция заторопилась. Ей очень хотелось попасть домой до того, как полная темнота поглотит землю - улицы, дома, машины, фонари, остатки снега. Ей казалось, что если она не успеет, то вдобавок к звукам в ее мире пропадет и всё остальное.
Она почти бежала. Она уговаривала себя не нестись, но сама себя не слушала и все ускоряла шаг. Сердце билось как сумасшедшее. "Глупая, глупая", - думала Мауриция. - "Это же как в детстве, когда сам себе придумал, что под кроватью сидит страшное мохнатое, сам себе поверил и сидишь, сжавшись в комок у стены, замотанный в одеяло, и в туалет хочется, а шевельнуться невозможно. Это все чушь, мир никуда не может исчезнуть только лишь потому, что наступает ночь".
Мауриция изо всех сил старалась вести себя так, будто ничего особенного не происходит, потому что пока не веришь окончательно в ужасное, его как бы по-настоящему-то и нет. Но в какой-то момент не выдержала, позволила темноте навалиться на себя, и сама свалилась в темноту.


Пришла в себя на полу подъезда у двери в собственную квартиру - сидела на плетеном коврике - вспомнила, как выбирала его в магазине, чуть не подралась с очень худой дамой в зеленом, та уверяла будто бы увидела коврик первой и поэтому имеет на него все права - обхватив колени руками и глядя прямо перед собой.
Весь мир был на месте. И звуки тоже вернулись. По крайней мере, повизгивания маленькой коричневой собачки, прижимавшей правой передней лапой к полу большой, размером с голову самой собаки, желтый мяч, Мауриция различала прекрасно.
- Поиграть хочешь? - спросила она и удивилась своему голосу, как будто не слышала его лет двести. - Иди сюда, хорошая собака.
Хорошая собака никуда не пошла. Тогда Мауриция встала на четвереньки, вытащила мяч из-под собачьей лапы и бросила его подальше. Мяч, подпрыгивая на ступеньках, покатился вниз. Собака, радостно взлаивая, кинулась за ним.
- Дни молчания закончились? - спросила вслух Мауриция. Стащила с обеих ног сапожки, внимательно изучила подошвы. Рисунки были на месте.
- Закончились, - ответила она сама себе, снова обуваясь.
- Теперь, видимо, будут дни черт знает чего, - добавила она, глядя, как по лестнице к ней несется маленькая коричневая собачка, сжимающая в зубах мяч. - Если только не удастся найти хозяев этого маленького мохнатого чудовища. И я готова поспорить, что спать оно решит именно под моей кроватью.

Тема: такая работа: затирать надписи на песке